Бур

I

Трещал мороз сверхъестественный; трещал до того злобно и упрямо, что люди, одетые и посолиднее меня, стучали каблуками и зубами, не хуже английских солдат, создавая при этом вид бура... да, чёрт возьми, ведь моя фамилия — Бур... не трансваальский, а просто — Бур: Антон Васильевич Бур! Это — источник невыразимых мучений для меня: каждый, услышавший мою фамилию, считает долгом осведомиться:

— Из Трансвааля?

И надо видеть их физиономии, когда я объясняю:

— Нет, не из Трансвааля, а просто — Бур. Антон Васильевич Бур.

Многие при этом усмехаются; и они имеют право усмехаться: нет ничего глупее, как носить фамилию Бура... т. е. не — бура, а Бур! Да ещё в то время, когда слово это у всех на языке. Впоследствии я стал даже озлобленно огрызаться:

— Нет, я не бур... У меня такая фамилия... от слова «бурый»!

Впрочем, многие усмехались ещё более, а одна черниговская помещица даже не поверила.

— Вздор... бурый! И, конфиденциально наклоняясь ко мне, шептала: — Бедненький, вы скрываетесь? Да?.. О, эти англичане!

Итак, мороз трещал. Всё дрожало и синело; дрожали и болезненные члены, и я. Но тем не менее я упорно маршировал взад и вперёд перед подъездом дома барона Х., дожидаясь его возвращения из какого-то заседания какой-то комиссии, и когда грузная особа барона вывалилась из кареты, я... не то что сделал движение ему помочь, а так... была секунда, и последняя, которую, несмотря на свою неподвижность, уловил барон и пропыхтел:

— Благодарю, молодой человек. А? Что? Ко мне? С просьбой? Рекомендательное письмо, вы говорите?

— Господи, — думал я, забытый бароном в приёмной, — вывезут ли жёлтые цветы моей тётушки, которые она ровно 40 лет тому назад рвала с бароном и на основании этого дала мне к барону рекомендательно-сантиментальное письмо с просьбою в память жёлтых цветов помочь мне.

Наконец меня пригласили в кабинет.

Медлительно и небрежно, забыв пригласить меня сесть, барон распечатал жёлтые цветы — то есть письмо тётушки.

— Что? Тётушка ваша? А как же... помню... мы с ней... мм... как ваша фамилия?

— Бур, Ант...

— Что-о? Вы — бур? Молодой человек, садитесь... Очень рад вас видеть! Итак, вы — бур?

— Бур, Анто...

— Вы — бур, Анто! Странная, однако, фамилия...

— Очень странная, барон... часто недоразумения...

— О, да! В ней, mon cher, много скорее французского!.. Не правда ли?

Я поспешил согласиться. Желал бы я знать что-нибудь до того невероятное, чтобы я не согласился с бароном в это время.

Барон что-то соображал. Потом схватил бумагу и начал писать, делая замечания вслух. Как все сильные мира сего, барон искренно воображал, что если он не желает быть услышанным — этого достаточно...

— Софи будет в восторге! — произносил барон: — une petite soirée politique с буром!..

Я решительно не понимал, в чём дело. О какой Софи говорит барон? Какое отношение имеет восторг Софи к моему назначению на место, соответствующее моим способностям?.. Тётушка? Но тётушку зовут Перепетуя! Впрочем, всё скоро объяснилось: Софи была m-me Мурашкина, и ничего нет удивительного в том, что, растроганный воспоминанием о подруге юности, барон пожелал представить меня подруге его старости! Это было даже высокопоэтично!

— Я считаю своим долгом помочь каждому из тех, кто так упорно борется... мм...

— За существование, — подсказал я.

— Мм... ну, да... Действительно, за существование! Вы это прекрасно выразили.

— Мой милый бур, я вас представлю одной моей... хорошей знакомой... Она так интересуется...

— Мной?

— Ну, да... вообще... вы знаете... Que voulez-vous, — женщина! Ведь это вас не затруднит? Une petite soirée и больше ничего. На место вы можете рассчитывать...

Барон приподнялся, я тоже.

— Итак... мм... в десять жду вас. А, да... кстати, нет ли у вас... мм... ну, comprenez-vous, костюма в таком роде...

Ужас! Всё, что я имел, находилось на мне!..

— К сожалению, барон, у меня здесь...

— Ах, как жаль! Как не догадаться захватить с собой!.. А впрочем, так как место за вами, конечно, то... savez-vous, в счёт жалованья... pardon...

Я только кланялся, растроганный до глубины души.

— Savez-vous, что-нибудь такое... подходящее... Ну, смокинг, там, плед... ботфорты, шляпу, знаете, с полями...

— Смокинг?.. Ботфорты?..

— Ну, да... что-нибудь в этом роде!.. Vous me pardonnez!

Я вышел в восторге. Вот человек! Спасибо тётушке!

II

Половина десятого, и я у барона. Костюма, конечно, я не посмел изменить. Правда, эти сапоги, плед, а главное — шляпа-панама, немного меня стесняли.

— А, вот и вы, Анто...

— Анто?..

— Да, да... я помню... прекрасное имя. Вы готовы? Мм... да!.. А согласитесь, что вы немного даже странны в этом костюме. Софи будет в восторге!

Что я в нём не немножко, а даже и очень страшен, это я, конечно, знал лучше барона. Но чему же тут восторгаться? Впрочем, петербургские дамы — так эксцентричны!

В великолепной гостиной m-me Мурашкиной было много мужчин и душ десять дам. К сожалению, я один был одет так. Неужели же мой костюм так новомоден, что даже здесь его ещё не знают? Это меня смутило. Немилосердно терзая свою грандиозную шляпу, в решительном смущении, я что-то слушал, что-то отвечал, кому-то кланялся, где-то съел и кому-то отдавил ногу!.. Но больше всего меня поразило, что последний мой поступок не только не смутил никого, но даже как будто всем понравился!.. Затем мною решительно овладела какая-то элегантная дамочка. Это была Софи Мурашкина.

— Как я рада вас видеть... вы возбуждаете горячее сочувствие всего нашего общества... и т. д. Что касается меня... я готова... о, Бог знает, на что я готова. О, как я сочувствую вам, — щебетала Софи, — такое мужество в борьбе за независимость...

— Да, конечно, madame, — отвечал я, краснея, — независимость, это... так приятно сознавать свою независимость от других... мм...

— Народностей... — подсказала Софи.

— О, — удивился я, — хотя бы только от произвола отдельных лиц.

— Конечно, — заметил господин в синих очках и с наружностью литератора, — народность ни при чём: независеть от народностей нельзя... международное право — тоже, ведь, зависимость... Но беда, если давлением, так сказать, народности руководит отдельная личность!

Это показалось мне чересчур умно и как будто ни к селу ни к городу!.. Потом я разошёлся; m-me Мурашкина мне очень нравилась... а барона я всё-таки побаивался! Я заметил, что он подозрительно к нам присматривается.

Сели ужинать. Выпили изрядно, и я — больше всех. Всё почему-то желали выпить именно со мной. Я, кажется, возбудил всеобщие симпатии, и это, польстив, приподняло мою самоуверенность. Я стал красноречив...

— Пью за процветание вашей родины, она может гордиться своими сынами! За родину вашу... и вас! — шёпотом докончила Софи.

Барон на неё покосился.

Тут я ощутил прикосновение ножки Софи. Вино шумело у меня в голове: я протянул ногу, изловчился и пожал... ногу барона.

Барон крикнул. Я чуть не умер! Глаза многих посоловели. Все, видимо, находились в излюбленном состоянии петербургской интеллигенции. Вино уменьшалось... у меня в глазах ходили уже круги. Я почувствовал пожатие чьей-то нежной ручки и, отвечая, так увлёкся, что барон зашевелился.

— Гм... гм... — проговорил он, — господа, прошу в гостиную!

Как ужаленный отдёрнул я руку. Софи попунцовела.

III

Мало-помалу гостиная опустела. Остались только я, барон и литератор. Наконец приподнялся и барон. Мы встали тоже.

— Ах, m-eur, — обратилась Софи ко мне, — ещё два слова о вашей прекрасной родине...

Барон был мрачен, но остаться ему было неловко.

— Молодой человек, — сказал он мне, и голос его звучал угрозой, — если вы хотите завтра поговорить со мною касательно вашего назначения, то не засиживайтесь. Я принимаю очень рано... очень рано!

Сто тысяч пуль дум-дум вонзилось в меня. Но взгляд Софи (ах, какой взгляд!), и я остался. Барон ушёл.

— Je vous aime, мой милый бур! — нежно шептала Софи. Потом, только отшатнувшись: — Нет... вы... ты не будешь любить меня! Ты уедешь в свою далёкую родину! Ты забудешь меня, ту, которая...

Я искренно уверял её, что на свою родину я махнул рукой.

— Non, non... — шептала она, — родина... о, это!.. но я пойду с тобой! Поклянись, что ты не бросишь меня... поклянись так, как клянутся там, у вас!

— Но... на нашем грубом наречии...

— Я хочу!

— Я подумал.

— Та пехай мини очи лопнуты! — воскликнул я, краснея, что в нашем хохлацком городке нет более мелодичных клятв.

— Что? — широко раскрыла глаза Софи. — Ваш родной язык?

— Хохлацкий, — смиренно отвечал я, впрочем, ничего не подозревая.

Софи вскочила.

— А, барон, вы поплатитесь мне за эту фальсификацию!.. Слушайте, уходите... вам пора!

Я ничего не понял, но принуждён был уйти.

IV

Наутро я стоял перед бароном. Он только что имел некоторое деликатное объяснение с Софи, и левая щека его горела.

— Скажите, вы родом?..

— Из Ахтырки, барон.

— Что? Из Ахтырки?.. Но ваша фамилия?

— Бур.

— Т. е. как же это — бур? Значит, вы всё-таки — бур?

— Да-с.

— Из Трансвааля?

— Нет. Я просто — Бур... от слова «бурый».

— Бурый?..

— Дьявол!.. миллиард дьяволов! — простонал барон, валясь в кресло. Несколько минут он захлёбывался: — Софи... фальсификация... une petite soirée avec буром... от слова «бурый»!.. Скандал!

— Убирайтесь вы куда-нибудь подальше из Петербурга! — крикнул он мне в решительном негодовании.

— Но, барон...

— Никаких «но»! Я дам вам место в вашей Ахтырке... и вот... (он сунул мне нечто) вам на дорогу... убирайтесь.

Карьера моя была сделана — хотя я не бур, но... всё-таки я получил место за то, что я Бур.

М. Арц—шев.